Жан де Лафонтен  
Главная > Произведения > Басни > Король, Коршун и Охотник

Король, Коршун и Охотник (Le Milan, le Roi et le Chasseur)

Гефест (Вулкан)
Гефест (Вулкан).
Прорисовка
с античной геммы.

Король, Коршун и Охотник (Ж. Давид)
"Король, Коршун
и Охотник".
Художник Ж. Давид.
Париж. XIX в.

Пифагор (Рисунок XVI в.)
Пифагор.
Рисунок XVI в.

Король, Коршун и Охотник (Гранвиль)
"Король, Коршун и Охотник".
Художник Гранвиль.
Тур. 1897 г.

Принцу Конти

Безмерна доброта богов! И вот они
Хотят, чтобы и царям была она сродни.
Из прав царей всего завидней — снисхожденье,
А не простор и власть свое насытить мщенье.
Так думаете, принц, и вы. Родившись, гнев
Угаснуть тотчас же у вас имеет свойство.
Ахилл был в гневе дик; осилить не сумев
Порыв свой, меньше вас он выказал геройство:
Героем зваться тот достоин из людей,
Кто сеет, как во дни златого века,
Добро вокруг себя. Мы в наши дни скромней:
Лишь удержать от зла себя сумей, —
И славим мы уже такого человека.
Но вы не таковы: вам смело по делам,
Исполненным добра, воздвигнуть можно б храм.
Вас собирается воспеть на лире
Сам Аполлон, страны высокой гражданин.
Вас боги ждут в чертог свой: век один
Предоставляется прожить вам в этом мире.
Пусть Гименей весь век пребудет возле вас,
Пусть радостей своих вам ниспошлет запас
И будет жребий ваш от всех других отличен
И только времени полетом ограничен.
Принцесса, как и вы, достойна доли той:
Свидетельствуюсь в том ее я красотой,
В свидетели беру и качеств ряд чудесных,
Которым, кажется, нигде подобных нет;
Но эти качества, по воле сил небесных,
Вас украшают с юных лет.
Когда мы к ним еще Бурбонов ум добавим,
То ясно станет всем, что тот, кого мы славим,
Все, что должны мы чтить, сумел соединить
Со всем, что надобно любить.
Но перед славных дел и качеств вереницей
Смолкая, я хочу к рассказу приступить
О том, что сделано одною хищной птицей.

Однажды в вековом гнезде
Поймал Охотник Коршуна живого;
А так как редки Коршуны везде,
То случая удобного такого
Не упустил Охотник: поскорей
Бежит он к Королю и в дар подносит птицу.
Тогда, коль нам не небылицу,
А правду повествуют в басне сей,
Вдруг Коршун, вырвавшись, со злобой
Вцепился в королевский нос.
«Как? Был задет король?» —
«Да, собственной особой!»
«Так, значит, — зададут вопрос, —
Без скипетра он был и без короны?»
Не все ль равно? К чему вопрос пустой?
Ведь королевский нос был принят за простой.
Пытаться передать придворных крики, стоны
И воздыхания — напрасный был бы труд.
Остался лишь Король один спокоен:
Шум неуместен был бы тут
И Короля, конечно, недостоин.
А птица все сидит; ни на единый миг
Никто ее отлет не мог ускорить.
Хозяин в ужасе, он поднимает крик,
То манит, то грозит — что толку с птицей спорить?
Могло случиться так, что прочь
Проклятое созданье это
Не пожелало б улететь и до рассвета
И на носу провесть собралось бы всю ночь.
Казалось, от помех в нем разрасталась злоба.
Но вот оставило оно, однако, нос.
Король сказал: «Пускай уходят с миром оба,
И Коршун, да и тот, кто мне его принес.
Ведь кстати ли, некстати ль,
Из них свою исполнил каждый роль,
Как Коршун, — этот, тот, — как леса обитатель.
А я... я должен знать, как действует Король,
И избавляю их от наказанья».
Двор в восхищении, и Короля ответ
Все хвалят, как пример, достойный подражанья,
Хоть подражать ему у них охоты нет.
И королей нашлось бы, верно, мало.
Которых бы такой пример увлек.
Так для Охотника опасность миновала.
Он с птицей заслужить один могли упрек:
Им было правило доныне незнакомо,
Что близость к господам опасностей полна;
Они среди зверей лесных лишь были дома.
Что ж, разве так ужасна их вина?

Пильпая вымыслу поверя,
Прибавлю я еще на этот счет,
Что дело было там, где Ганг течет.
Там человек пролить не хочет крови зверя,
И даже короли в них признают друзей.
Кто скажет нам, — давно прошедшею порой
Та птица хищная не осаждала ль Трою
И не была ль в числе героев иль князей,
Притом же, может быть, еще и самых знатных?
А в будущее чей проникнет взор?
Он может тем, чем был в веках он невозвратных,
Стать вновь. Мы верим, как и Пифагор,
Что суждено зверей нам принимать обличье:
Стать коршуном иль голубком,
И, человечье изменив на птичье,
Обзавестись семьей воздушной и родством.
Я об Охотнике рассказ еще иначе
Слыхал; гласит он так:

Сокольничий поймал раз Коршуна; удаче
Нежданной радуясь, бедняк
Подносит Королю диковинку такую:
Подобный случай раз бывает в сотню лет,
И средь сокольничих он зависти предмет.
Придворных растолкав толпу густую,
Охотник наш так рвеньем увлечен,
Как никогда доселе не был он.
Ведь он не просто дар принес, а совершенство,
И уж возможного в сем мире ждал блаженства.
Но птица, знать, была еще дика:
Когтями крепкими, как будто бы из стали,
Она хватает за нос бедняка.
Он стал кричать — все хохотали,
Король и двор; и как сдержать тут смех?
Я б ни за что своей не уступил здесь части.
Что Папа может в смехе видеть грех,
Не спорю. Но когда б Король лишен был власти
Смеяться, то, на мой, конечно, взгляд,
Быть счастлив мог бы он навряд.
Смех даже и богам дает отраду,
И, несмотря на множество забот,
Юпитер, а за ним бессмертных весь народ,
Смеялся, как гласит преданье, до упаду,
Когда, хромая, пить поднес ему Вулкан.
Разумно ли иль нет здесь боги поступали,
Но, кстати, изменил я басни план,
И если в баснях дело все в морали,
То много ль из нее мы нового узнали?
Ведь с древности до наших дней
Всегда бывало больше, без сомненья,
Глупцов сокольничих, чем королей,
Которым было бы не чуждо снисхожденье.



Эту басню Лафонтен посвящает принцу Конти. Первая часть – прямое обращение к царственной особе.

Он говорит о принце, как о человеке, в котором родившийся гнев имеет свойство быстро гаснуть. Лафонтен образно и лирично продолжает свой рассказ о том, что люди славят человека не за то, что он сеет, как это было «во дни златого века», а называют героем того, кто сумел удержаться от зла. Но принц – другое дело. Лафонтен искренне восхищен делами Конти, он называет их добрыми, а потому жребий принца «от всех других отличен». Не менее прекрасной автор видит принцессу, нареченную принца Конти. Лафонтен переходит к рассказу об Охотнике, которому посчастливилось поймать Коршуна. Ценную добычу он тот час в дар приносит Королю. В одну минуту, вырвавшись на свободу, обезумевшая птица вцепилась в королевский нос. Как так могло случиться? Правитель был без скипетра и без короны? Вопрос пустой, - замечает автор, - «королевский нос был принят им за простой». Напрасно все вокруг пытались криком Коршуна спугнуть. «Придворных крики, стоны…воздыханья» на птицу действий не возымели. Среди всей суматохи при дворе «остался лишь Король один спокоен». Но вот Коршун оставил Короля. Правитель мудро отпустил Охотника с добычей, избавив их от наказанья. При этом Король объяснил, что Коршун и Охотник вели себя, как должно каждому из них. «Двор в восхищении, и Короля ответ все хвалят, как пример, достойный подражанья». Охотник же и Коршун заслужили лишь один упрек. Лафонтен укоряет их за то, что «им было правило доныне незнакомо, что близость к господам опасностей полна, они среди зверей лесных лишь были дома».

Но тут автор добавляет, что история эта случилась «там, где Ганг течет». В этой стране «человек пролить не хочет крови зверя, и даже короли в них признают друзей». Лафонтен продолжает свой рассказ. На этот раз перед читателем разворачивается история о том, как Коршуна поймал сокольничий. Он тоже преподнес добычу Королю. Предвкушая похвалу за бесценный дар, Охотник ждал от Короля «блаженство». Но в этот самый миг дикая птица «когтями крепкими, как будто бы из стали… хватает за нос бедняка». Вокруг неистово захохотали.

Лафонтен горестно замечает, как здесь всем было «чуждо снисхожденье».


Басня Павлин, жалующийся Юноне

Мельник, его Сын и Осел (Фобер)

Мельник, его Сын и Осел (Гранвиль)