Жан де Лафонтен  
Главная > Статьи > Пушкин и Лафонтен > Пушкин и Лафонтен

Пушкин и Лафонтен

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16

Наравне с древними Лафонтен вызывает ряд новых имен любимых своих писателей.

Je ch?ris l'Arioste et j'estime le Tasse;
Plein de Machiavel, ent?t? de Воссасе,
J'en parle si souvent qu'on en est ?tourdi;
J'en lis qui sont du Nord et qui sont du Midi.

Но особенно жестоко он нападает на Малерба, изучение которого в юности толкнуло его на путь стихотворства, но от которого он отошел позднее.

Je pris certain auteur autrefois pour mon ma?tre;
Il pensa me g?ter. A la fin, gr?ce aux dieux,
Horace, par bonheur, me dessilla les yeux.
L'auteur avait du bon, du meilleur; et la France
Estimait dans ses vers le tour et la cadence.
Qui ne les e?t pris?s? J'en demeurais ravi;
Mais ses traits ont perdu quiconque l'a suivi.
Son trop d'esprit s'?pand en trop de belles choses:
Tous m?taux y sont or, toutes fleurs y sont roses.

Этой характеристикой Лафонтен становится в оппозицию Буало, который видел в Малербе непогрешимого законодателя французской поэзии. Именно эта характеристика могла вызвать у Пушкина такой отзыв о Малербе: "Но Малерб ныне забыт подобно Ронсару. Сии два таланта истощили силы свои в борении с механизмом языка, в усовершенствовании стиха. Такова участь ожидающая писателей, которые пекутся более о наружных формах слова, нежели о мысли, истинной жизни его, не зависящей от употребления".

Имеются и прямые указания на обращение Пушкина к этому последнему. В черновом письме Вяземскому 4 ноября 1823 г. говорится о Шенье: "Он свободен от итальянских concetti и от французских anti-th?ses". Слово "concetti", употребленное здесь, весьма распространено во французской литературе и само по себе не указывает на источник фразеологии. Недаром Людовик XVI видел в комедии Бомарше эти же итальянские "concetti". Но сопоставление concetti и антитезы приводит к следующему примечанию Лафонтена к цитированному месту послания: "Quelques auteurs de ce temps-l? affectaient les antith?ses, et ces sortes de pens?es qu'on appelle concetti".1

Находим мы следы теоретических высказываний Лафонтена (из его предисловия к "Психее") в письме в "Московский Вестник" (февраль 1828 г.), говоря о трех единствах. Пушкин добавляет: "Кроме сей пресловутой тройственности, есть и единство, о котором французская критика и не упоминает (вероятно, не предполагая, что можно оспоривать его необходимость), единство слога — сего 4-го необходимого условия французской словесности" (последнее слово исправлено на "трагедии"). Это единство заимствовано Пушкиным из весьма знакомой ему "Психеи". Лафонтен пишет: "l'uniformit? de style est la r?gle la plus ?troite que nous ayons". Совпадение это не случайно. Там же у Пушкина мы читаем: "Смиренно признаюсь, что воспитан в страхе почтенной публики, и что не вижу никакого унижения угождать ей, следовать духу времени, в чем и отличаюсь от новейшего поколения мыслителей и поэтов, которые великодушно презирают мнение своих современников и проповедуют свое, не заботясь о том, есть ли у них слушатели". В том же предисловии Лафонтена читаем: "Mon principal but est toujours de plaire: pour en venir l? je consid?re le go?t du si?cle". То, что нам кажется ныне общим местом, — не было таким в век Людовика XIV. С этого вопроса начинаются "Discours sur le po?me drammatique" Корнеля, который привлекает Аристотеля для доказательства соответствующего положения, но толкует его иначе, чем Лафонтен и Пушкин.

И у Пушкина это высказывание не случайно. В сатирическом послании Буало ("Французский судия...") он нападает на "новейших вралей", которые любят:

... выше мнения отважно вознесясь,
С оплошной публики, как некие писаки,
Подписку собирать за будущие враки.

В этих, правда случайных, столковениях мнений Пушкина с Лафонтеном мы видим, как Пушкин обращает внимание на те высказывания Лафонтена, которые являются смягчающим коррективом к прямолинейному классицизму Буало.

Сказки Лафонтена, в противоположность его басням, являются любимым чтением Пушкина. Пушкин писал Рылееву 25 января 1825 г.: "Ужели хочет он (Бестужев) изгнать всё легкое и веселое из области поэзии? Куда же денутся сатиры и комедии? Следственно должно будет уничтожить и Orlando Furioso и Гудибраса и Pucelle и Вер-Вера и Ренике Фукс и лучшую часть Душеньки и сказки Лафонтена и басни Крылова etc. etc. etc. etc. etc.... Это немного строго". (Курсив мой. Б. Т.)

Этот отзыв весьма характерен: сопоставляя со сказками Лафонтена "Душеньку" и басни Крылова, он тем самым подчеркивает, что в Лафонтене он видел сказочника по преимуществу.

Создавая свои сказки как новый жанр, Лафонтен следовал тому же принципу "угождения духу времени", что и при создании "Психеи". "Я приспосабливаюсь, по мере возможности, ко вкусу века, зная по собственному опыту, насколько это необходимо. В самом деле, нельзя сказать, чтобы все времена одинаково благоприятствовали всякому роду литературы.


1 Встречается это же слово "concetti" у Пушкина в "Заметке о Ромео и Джульетте" в следующем контексте: "В ней («Ромео и Джульетта») отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеска и concetti". Далее, итальянцы этой эпохи именуются "модным народом Европы, французами XVI века". Очевидно, Пушкин имеет в виду Италию на пороге XVII в., действительно оказавшую сильное влияние на европейскую, в частности на французскую культуру, что выразилось, между прочим, в литературной деятельности Марини и во французском "маринизме", не прошедшем бесследно и для Малерба. Творчество Марини и французских маринистов, действительно, характеризуется этим словом "concetti", которое представляет собою особую технику словесного развития темы, обостренной каламбурными посылками, игрой слов, оттенков их значений, их звукового сходства. Итальянское влияние встретило реакцию в лице Буало и его школы, надолго дискредитировавшей "concetti" как художественный прием. Этим объясняется почему до пушкинских годов слово это имело оттенок осуждения. Свое понимание термина "concetti" Пушкин вынес, вероятно, из книги Sismondi "De la litt?rature du Midi de l'Europe". В частности для разумения заметки о "Ромео и Джульетте" необходимо иметь в виду следующее место Sismondi (из главы Seicentisti): "Les Scud?ry, les Voiture, les Balzac, imit?rent se style pr?cieux et affect?; il eut un moment de vogue: Boileau et Moli?re contribu?rent plus que personne ? y faire renoncer les Fran?ais. Ces reformateurs du go?t, qui avaient vu les mauvais exemples venir de l'Italie en con?urent un grand m?pris pour la po?sie italienne; ils ne virent plus que du clinquant dans son or le plus pur; ils firent adopter aux Fran?ais le mot de concetti, pour indiquer les jeux d'esprit affect?s, tandis que ce mot, qui signifie coceptions, id?es, est toujours pris en bonne part dans la langue italienne".
Следует вообще обратить внимание на цитируемую работу Сисмонди, являющуюся в ранние годы источником пушкинского знакомства с итальянской литературой. Отсюда именно Пушкин берет в 1820 г. эпиграф из Ипполита Пиндемонти (глава XXII) — цитата Сисмонди, состоит из тех же 5 стихов, что берет и Пушкин: "Oh felice chi mai non pose il piede..."
Совершенно неосновательно мнение Брюсова, что цитату эту Пушкин взял из записной книжки Батюшкова. В 1820 г., ко времени замысла "Кавказского Пленника", Пушкин не мог иметь под руками этой записной книжки, которую он, вообще, вероятно, никогда не видел. Опубликована она много позднее смерти Пушкина. Просто и Батюшков и Пушкин одинаково пользовались Сисмонди. В 1825 г. он просит брата (письмо 14 марта) среди прочих книг выслать "Litt?rature" Sismondi. В том же году он пишет по поводу трагедии ("Письмо Раевскому"): "Alfieri est profond?ment frapp? du ridicule de l'aparte, il le supprime et l? dessus allonge le monologue".
Это замечание имеет несомненно источником следующую фразу Сисмонди: "Mais Alfieri en multipliant trop, peut-?tre, les soliloques s'est interdit s?v?rement les ?-parte". Несколько выше Сисмонди усматривает в "a parte" niaiserie ridicule.
Едва ли не под влиянием Сисмонди находится выбор Пушкиным переведенного им эпизода из Ариосто: это первый из двух, цитируемых в качестве образца в XII главе "Литературы Южной Европы".
Но любопытно совпадение, какое находим между характеристикой итальянского импровизатора, данной у Сисмонди, и соответствующими страницами "Египетских ночей": "... celui qui est ? peine digne d'?tre entendu quand il parle, devient f?cond, entra?nant, sublime quelquefois, d?s qu'il s'abandonne ? cette inspiration. Le talent d'improvisateur est un don de la nature, et un don qui n'est souvent point en rapport avec les autres facult?s... Les sons appellent les sons correspondants, les rimes se rangent d'elles-m?mes ? leur place, et l'?me ?branl?e ne peut se faire entendre qu'en vers, comme une corde sonore lorsqu'elle est frapp?e se partage d'elle-m?me en parties harmoniques, et ne peut faire entendre que des accords. Un improvisateur demande un sujet, un th?me ? l'assembl?e qui doit l'entendre: les sujets de la mythologie, ceux de la religion, l'histoire, et les ?v?nement du jour, lui sont, sans doute, plus souvant offerts que tous les autres... Apr?s avoir re?u son sujet, l'improvisateur reste un moment ? m?diter, pour le voir sous toutes ses faces et faire le plan du petit po?me qu'il va composer. Il pr?pare ensuite les huit premiers vers, afin de se donner l'impulsion ? lui-m?me en les r?citant, et de se trouver par l? dans cette disposition d'?me qui fait de lui un ?tre nouveau. Apr?s sept ou huit minutes, il est pr?t, et il commence ? chanter; et cette composition instantan?e a souvent cinq ou six cents vers. Ses yeux s'?garent, son visage s'enflamme, il se d?bat avec l'esprit proph?tique qui semble l'animer... Mais tous les improvisateurs ne chantent pas; quelques-uns des plus c?l?bres n'ont point de voix, et sont oblig?s de d?clamer leurs vers aussi rapidement que s'ils les lisaient; d'ailleurs, les plus illustres se font un jeu de s'asservir aux r?gles de la versification la plus contrainte".

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16


Лев, Обезьяна и два Осла (Гранвиль)

Волк, Коза и Козленок (Адамард)

Две собаки (Е. Ламберт)