Жан де Лафонтен  
Главная > Статьи > Пушкин и Лафонтен > Пушкин и Лафонтен

Пушкин и Лафонтен

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16

Лафонтен, всю жизнь колебавшийся между двумя литературными лагерями, занимает в классицизме XVII в. особую компромиссную позицию. Отмежевав себе область, не захваченную последователями-классиками, область стихотворной новеллы, он сыграл в дальнейшей литературной эволюции бо?льшую роль, нежели то могли предполагать сторонники Буало. Но роль его была не в укреплении позиций строгого классицизма, а в расшатывании их. В этом отношении особенно следует учитывать влияние его сказок — и может быть именно уклонение его от прямой линии классицизма вызвало замечание Шлегеля, между прочим умалчивающего о его басне как об окостеневшем жанре, не поддававшемся эволюции: "особенная прелесть Лафонтена в искусственно небрежном роде поэтических сказок осталась неподражаемой" ("История древней и новой литературы", лекции, читанные в Вене в 1812 г., русский перевод с изд. 1822 г. Изд. Смирдина, 1824 г., ч. II, стр. 211). Несомненно через Лафонтена идет позднейшее увлечение Ариостом, проявившееся в шутливой стиховой новелле начала XIX в., в частности у Байрона. Эти романтические жанры ведут свою генеалогию от сказок Лафонтена. Компромиссная, утерявшая строгость классицизма, роль Лафонтена чувствовалась и современниками Пушкина. В эпоху усиленного международного литературного обмена его имя, как проводника такого же широкого литературного обмена в XVII в., естественно должно было постоянно возникать.

IV

Вскоре по выходе из лицея Пушкин отдал творческую дань Лафонтену и, в частности, его повести "Les Amours de Psych? et de Cupidon".

В лицее Пушкин вслед за Карамзиным предпочел версию Богдановича лафонтеновской. Однако несколько иначе он смотрит на их взаимоотношение позднее, в 20-х годах: "В «Душеньке» Богдановича встречаются стихи и целые страницы, достойные Лафонтена" ("О причинах, замедливших ход нашей словесности", Одесса, 1824).

Каково же взаимоотношение "Душеньки" Богдановича и лафонтеновского повествования? "Душенька" относится к жанру гиперболического сказа, характерному для русского XVIII века. Сущность этого жанра легко уловить, если сличить, например, грекуровский оригинал "Le Solitaire et la Fortune" с николевской обработкой или, среди поздних образцов, уже цитированной переделкой Панкратия Сумарокова — лафонтеновскую басню. Этот гиперболизм рассказывания выражается в гипертрофии сказовых деталей, имеющих характер гротеска. На ряду с гиперболизмом внешних образов и сказовых деталей этот жанр избегал психологических мотивов, весьма характерных для сказовой манеры Лафонтена, особенно в "Psych?", где этим психологическим моментам, особенно в обрисовке героини, уделялось много места. Напоминаю, что общее направление "салонной лирики" было в разработке этих "тонких", неуловимых чувствований и изощренных переживаний, переходивших иногда в идиллическую слащавость.

В "Руслане и Людмиле", являющемся по фабуле компилятивным произведением, широко использовавшим "общие места" фантастической поэмы в качестве эпических эпизодов, одним из таких общих мест является эпизод волшебного сада Черномора и чудесного перенесения туда Людмилы. Волшебные сады по традиции фигурировали в фантастических поэмах.

Встречаются они и у Ариосто и у Tacco.1 Имеется подобный эпизод у Апулея, а через него — у Лафонтена и Богдановича. Пушкину все эти источники были знакомы. Как известно, в лицее он "читал охотно Апулея", а Вольтер у него охарактеризован как "Ариоста, Тасса внук".

Влияние всех этих источников смутно указывалось еще первым критиком "Руслана и Людмилы". Белинский в связи с "Русланом" неоднократно упоминает Богдановича и его "Душеньку", хотя и не ставит их в прямую связь. Незеленов уже точнее указывает на пункты соприкосновения Пушкина и Богдановича: "Характер Людмилы заимствован у Богдановича из его пресловутой "Душеньки"... Отношения Пушкина похожи на отношения Богдановича к Душеньке: Пушкин сочувствует своей героине и в то же время не уважает ее, смотрит на нее как-то шутливо-пренебрежительно... Не только характер Людмилы заимствовал Пушкин у Богдановича — он взял из поэмы "Душенька" и некоторые частности и подробности своего произведения; например описание дворца и сада Черномора напоминает изображение владений Амура у Богдановича. Как зачастую неизящен образ Душеньки и грубы отношения к ней автора, так иной раз очень изящна и Людмила и бесцеремонны отношения к ней Пушкина" ("А. С. Пушкин в его поэзии", СПб., 1903, стр. 56—58). Проверим единственное конкретное указание Незеленова — описание волшебного сада, сопоставив с ним три известных Пушкину источника — Апулея (в переводе Е. Кострова), Лафонтена и Богдановича.

Перенесение Людмилы в замок Черномора описано у Пушкина так:

Несчастная, когда злодей,
Рукою мощною своей
Тебя сорвал с постели брачной,
Взвился, как вихорь, к облакам
Сквозь тяжкий дым и воздух мрачный,
И вдруг умчал к своим горам —
Ты чувств и памяти лишилась
И в страшном замке колдуна
Безмолвна, трепетна, бледна
В одно мгновенье очутилась.2

1 В "Orlando furioso" (1503—1525) таково описание острова Альцины (песнь VI), куда перенесен гиппогрифом Рожер:

XX.
Culte pianure e delicati colli
Chiare aque, ombrose ripe e prati molli,
XXI.
Vaghi boschetti di soave allori,
Di palme e d'amenissime mortelle,
Cedri ed aranci ch'avean frutti e fiori
Contesti in varie forme e tutte belle,
Facean riparo ai fervidi calori
De'giorni estivi con lor spesse ombrelle;
E tra quei rami con sicuri voli
Cantando se ne giano i rosignuoli.
XXII.
Tra le purpuree rose e i bianchi gigli,
Che tepida aura freschi ognora serba,
Sicuri si vedean lepri e conigli,
E cervi con la fronte alta e superba,
Senza temer ch'alcun gli uccida o pigli,
Pascano o stiansi ruminando l'erba:
Saltando i daini e i carpi isnelli e destri,
Che sono in copia in quei lochi campestri.
XXIV.
E quivi appresso, ove surgea una fonte
Cinta di cedri cedri e di feconde palme,
Pose lo scudo...

В переводе В. Р. Зотова: "Повсюду плодоносные равнины, живописные холмы, светлые источники, осененные зеленью ручьи, веселые луга. Рощи лавров, благоуханных мирт, пальм, кедров, померанцевых деревьев, покрытых плодами и цветами, поднимали свои густые головки, протягивали ветви. В этих постоянно свежих уголках соловей, перелетая с ветки на ветку, издавал свои мелодические звуки. Среди алых роз и ослепительных белизною лилий, ласкаемых зефиром, видны зайцы, кролики, олень с великолепною головою: мирно щиплет он цветущую траву... Поблизости течет ключ, берега которого увенчаны благоухающими кедрами и пальмами. Рожер кладет свой щит..."
В "Gerusalemme liberata" (1574) в XVI песне находится описание садов Армиды, столь популярное в позднейшей литературе:

IX.
Poi che lasci?r gli avviluppati calli,
In lieto aspetto il bel giardin s'aperse:
Aque stagnanti, mobili cristalli,
Fior varj e varie piante, erbe diverse,
Apriche colinette, ombrose valli,
Selve e spelonche in una vista offerse;
E, quel che 'l bello e 'l caro accresce all'opre,
L'arte che tutto fa, nulla si scopre.
X.
Stimi (si misto il culto ? col negletto)
Sol naturali e gli ornamenti e i siti.
Di natura arte par, che per diletto
L'imitatrice sua, scherzando, imiti.
L'aura, non ch'altro, ? della maga effetto,
L'aura che rende gli alberi fioriti.
Co' fiori eterni eterno il frutto dura;
E mentre spunta l'un, l'altro matura.
XII.
Vezzosi augelli infra le verdi fronde
Temprano a prova lascivette note.
Mormora l'aura, e fa le foglie e l'onde
Garrir, che variamente ella percote.


В переводе Д. Мина:
IX.
Пройдя путей запутанных преграды
Вдруг видят сад неслыханных красот,
Гладь сонных вод, кристальных вод каскады,
Древа, цветы и травы всех пород,
Луга, холмы, леса полны прохлады,
Здесь светлый дол, а там тенистый грот,
Всё сад вмещал и — к большему там чуду —
Всё сотворив, искусство скрыто всюду.
X.
Искусство так с природою там слилось,
Что вкруг на всем природы там печать.
Мать всех искусств, сама природа, мнилось,
Искусству там хотела подражать.
По воле чар всё в том саду творилось:
Такую лил там воздух благодать,
Что всё цвело и зрело год там целый,
И рядом с зрелым зрелся плод неспелый.
XII.
Там сладостным вдруг пеньем оглашает
Наперерыв хор птичек целый бор,
И, шелестя листочками, вступает
Сам воздух там с волнами в разговор.

Ср. описание острова Венеры у Камоенса, "Luziadas", canto IX (1572).

"Сады Армиды" упоминаются Лафонтеном, так что литературная зависимость его от Тассо несомненна. В свою очередь и Тассо, приписывая Армиде знание фессалийских наук, едва ли сам не заимствует описание у общего первоисточника — у Апулея (ср. "Превращения", кн. II).
2 Ср. аналогичное описание из другого места "Руслана":

Княжну невольно клонит сон,
И вдруг неведомая сила
Нежней, чем вешний ветерок,
Ее на воздух поднимает
Несет по воздуху в чертог,
И осторожно опускает
Сквозь фимиам вечерних роз
На ложе грусти, ложе слез...

1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13 - 14 - 15 - 16


Троянский конь

Битва греков строянцами

Фермер, Собака и Лисица (Е. Ламберт)